Салими Аюбзод

Нигариш ва кандуков

Ливиу Бота: Таджики — это нация с поэтической душой

Румынский диссидент и дипломат, посол Ливиу Бота один из тех, кто стояли у истоков национального примирения 1997 года в Таджикистане. После иракского дипломата Исмата Киттани, первого спецпосланника Генерального Секретаря ООН в Душанбе, миссию которого отвергли власти Таджикистана, считая, что он как мусульманский политик может поддержать таджикскую оппозицию, Ливиу Бота приехал в Таджикистан в начале 1993 года и работал главой миссии ООН здесь до 1995 года.

Мирные переговоры между правительством и оппозицией начались в апреле 1994 года и продолжились до июня 1997-го. Бота принял участие в первом раунде в Москве, но больше был ответственен за выполнением договорённостей. Так, именно он создал условия для приезда первых представителей оппозиции в Душанбе для участия в работе совместной комиссии по прекращению огня. В этом интервью господин Бота вспоминает, как это было.

Господин Бота, Вы прибыли в Таджикистан в качестве спецпосланника Генерального Секретаря ООН в 1993 году, в самое тяжелое время? Какой Таджикистан Вы увидели тогда?

Ну, до этого, должен сказать, несколько дней до моего приезда в Таджикистан, я находился в Сомали. У нас там была амнистия по поддержанию мира, и я попросил Генерального Секретаря ООН, чтобы меня оттуда отозвал после моего длительного пребывания там. И когда я приехал домой, в Женеву, мне позвонили из Нью Йорка. Это был заместитель Генерального Секретаря ООН, который сказал, что через полчаса, это было, примерно, 23-го декабря (1992 года – С.А.), сказал, что генсек, примерно, через тридцать минут выступит перед Советом Безопасности, и предложит отправление миссии наблюдателей в Таджикистан и хотел бы объявить имя руководителя миссии. Сказав это, он спросил, соглашусь ли я на эту позицию. Конечно, когда тебе скажут, что через тридцать минут генсек должен объявить твое имя, о чем можно подумать? Я сразу же сказал «да», думая о том, что, это, возможно, будет через несколько месяцев. Тут заместитель генсека сказал, что 5-го января я должен прибыть в Москву и оттуда полететь в Душанбе. И вот, на Ваш вопрос я отвечу так, чтобы люди поняли, каково было мое положение тогда. Я прилетел в Москву вместе с двумя военными наблюдателями, два полковника, один из Дании, другой из Австрии, и с одним связистом-сотрудником ООН, по происхождению из Великобритании и с господином Горяевым, который занимался этим вопросом в секретариате ООН. В Москве нам пришлось ждать две недели, чтобы оттуда полететь в Душанбе.

В смысле, не было полетов, или нужно было время для подготовки?

Не было полетов совсем. В конце концов нас решили отправить на военно-грузовом самолете Российских войск. Регулярных рейсов из Москвы в Душанбе не было. И когда мы туда прилетели, это было ранним утром 21-го января. Помню, как сейчас. Первое впечатление было наилучшее! Был зима и все было покрыто белым снегом, проспекты и улицы выглядели красиво, уютно. Но когда на следующий день мы вышли в город, было неимоверно пусто. Безжизненные улицы. Очень мало людей, но и те с оружием. Мы жили в правительственной гостинице. Это было в центре города, но вокруг все время стреляли. Днем и ночью. Что я могу сказать об этом? После Сомали, положение тут не было для меня трагичным. Да, было трудным, но не трагичным. В Сомали я видел ситуацию гораздо хуже, чем в Душанбе. Но это невозможно было назвать нормальной жизнью, особенно для рядовых жителей города. Другой контраст был в том, что люди были очень приятные, душевные. Все, с кем мы общались, излучали добротой. Но все они были неспокойными. Они были озабочены положением. На улицах было небезопасно, много были молодых людей с оружием в руках, мы передвигались по городу вместе с охраной. Первая неделя прошла знакомством с людей и изучением обстановки. Мандат нашей миссии заключался в том, что мы докладывали положение дел в стране и должны были связаться сторонами конфликта. Описать положение был непросто, потому что трудно было различить то, что на самом деле происходит от того, что тебе расскажут. Но, во всяком случае наши доклады были, я бы сказал, объективными, но первые несколько месяцев мы старались, я лично, всегда старался связаться с другой стороной конфликта, но вначале этого не удавалось достичь.

Вы искали их в Душанбе?

Нет, конечно, это было невозможно. Я должен был лететь в Хорог, а мне говорили, что туда самолеты не летают. Потом я выяснил, что власти не хотели, чтобы я вылетел туда, считали, что это опасно для меня. Чтобы выполнить свою задачу я начал искать другие средства. Я поговорил с российскими военными, которые считались миротворческими и взял на работу одного полковника оттуда в качестве консультанта. Он мне сказал, господин Бота, если будете надеяться, что власти отравлять Вас в Хорог, то ждать будете долго, поехали в аэропорт. Мы поехали в аэропорт. Он нашел два билета, и мы полетели в Хорог. В Бадахшан – одно из красивейших мест Таджикистана. Самолет туда летает в необыкновенных условиях. Но погода должна быть очень ясной. Любые малейшие изменения погоды не позволяют самолетам летать. Первым, что бросилась мне в глаза по прибытию в Хорог – это была масса беженцев. Огромное число людей, которые чего-то ждали от самолета. Там же мы встретились с представителями политической оппозиции. Также встретились с местными так называемыми, народными лидерами. Был там, помню Леша Горбун, который очень активно связался с нами, но мы там старались установить контакты с темы, которые имеют влияние на оппозицию. Нам помог командующий пограничной заставой, полковник, который нашел боевиков, которые приехали из Афганистана и разместили в разных местах. Мы встретились с их представителем, которого звали Мираб, очень толковый молодой человек. Мы объяснили ему, о чем идет речь и почему мы там, какой у нас мандат и попросили их поделиться своими взглядами. Я не говорю о больших политических субъектах, я попросту рассказываю Вам что мы делали.

То есть, как начинали, с чего начинали, я так понял.

Да, с чего начинали. Там была еще одна молодая девушка. Очень энергичная. Очень четкие взгляды (речь идет об Улфатхоним Мамадшоевой – С.А.). На меня они произвели очень хорошее впечатление, это были люди, с которыми можно было вести разговор. И к сожалению, погода там меняется относительно быстро. Я был одет так, чтобы летать туда, и на следующий день обратно. Оказывается, этого нельзя было делать, я остался там на несколько дней, в гостях у пограничников. Но это помогло еще больше общаться с людьми там. Вот так мы начали. Но если говорить о положении страны в те времена, конечно, есть люди, которые описывали это еще тогда, но с моей личной точки зрения, несмотря на весь трагизм ситуации, я видел признаки того, что люди найдут все-таки способ выжить. Трудно, но все-таки семьи стоят вместе, помогают друг другу и т.д. Поэтому, хотя это не было легко, таджики показали твердость и решимость перейти через весь этот период с надеждой, что все кончится и придут лучшие времена.

А с кем, Вы, господин Бота, больше всех общались, советовались?

Я помню, мои встречи тогда с господином Рахмоновым очень хорошо, с тогдашним премьером, господином Абдулладжановым, и познакомился с человеком, который тогда считался одним из героев войны Сангаком Сафаровым. Был такой. Если смотреть на фильмы таджикского телевидения он все время оказался рядом со мной почему-то. Он все время хотел мне что-то сказать и объяснить. Познакомился с другими боевиками там. Я помню свою встречу с Файзали, который приехал в один стадион. С ними тоже встретился, познакомился. Слушал их и докладывал о том, о чем они рассказывали и в конечном счете, моя задача связаться со всеми, кто влияет на положение внутри Таджикистана, начало давать результаты, хотя основная масса оппозиции находилась не в стране, а в Афганистане. Если вспоминать особые какие-то моменты, был обмен пленными. Этим делом тогда занимался господин Достиев при посредничестве Комитета Красного Креста. Мы должны были обеспечить обмен военнопленных, которые находились в Афганистане, с арестованными, которые находились в Душанбе. Это был непростой процесс, а очень сложный вопрос. Обмен должен был произойти в Хороге. Мы взяли заключенных в Душанбе и полетели в Хорог. Туда из Афганистана военнопленных не привезли. Посол Ирана, господин Шабистари, отправился туда, чтобы их найти. Оказалось, грузовые машины, на которых должны были привезти пленных сломались и весь процесс оказался под угрозой срыва. Несмотря на все трудности, в конце концов, обмен состоялся и должен сказать, что это для меня было один из труднейших моментов моего пребывания в Таджикистане. Помню лица заключенных. Это были взрослые люди, выглядели более или менее нормально, но все-таки это были заключенные. Видел и военнопленных, которых привезли из Афганистана, это был просто очень и очень молодые ребята, юноши, им нечего было находиться там. И этот обмен, который произошел в Хороге, и мы этим же самолетом привезли уже бывших пленных в Душанбе, оставил меня со слезами на глазах. Вот такой трудный был момент. Конечно, можно говорить о политическом процессе. Потому что мы этим и занимались в основном. Я отвечаю сейчас в ответ на Ваш вопрос, как все это происходило, какое было положение и какие у меня личные впечатления.

Спасибо, господин Посол! О чем Вы больше всего думали, начиная свою миссию в Таджикистане. Я имею ввиду первые дни. Какие вопросы занимали Вас?

Признаюсь, что я был удивлен тому, что здесь произошла война. Задавался вопросом, почему так произошло, почему была война? Это вообще трудно было объяснить. Ну, трудно объяснить причины большинства подобных внутренних конфликтов. Не могли это объяснить и люди, с которыми я встречался. Я развил очень хорошие отношения со многими. Это не потому что я очень дружный человек, а потому что у этих людей поэтическая душа. Всегда, когда говорили о чем-то они цитировали, я не знаю Омара Хайяма, Руми, других известных поэтов. И вот такой народ оказывается в такой беде. Вот это было моим самым сильным впечатлением. Поэтому я думал, чем можно было бы привлечь всех к процессу. Увидел в Душанбе театр оперы и балета. Кто-то сказал, что там даже идут спектакли. Я ответил, что хорошо, приду посмотреть. Был дико – мы пришли в театр в сопровождении четырех-пяти парней с автоматами Калашникова в руках. И что же? В зале театра мы были одни. Потом появились и другие зрители, в целом меньше десяти человек. Но зато спектакль состоялся. Это произвело на меня огромное впечатление. Я большой любитель классической музыки и поэтому решил, что следует что-то сделать для этих людей. Поговорил с директором оперного театра. Это известный композитор Толиб Шахиди. И он мне объяснил, что балетная труппа не имеет танцевальной обуви, что у оркестра нет струн. И тогда я из собственного кармана купил все это для балетной труппы и оркестра и это доставило большое удовольствие, когда в следующем спектакле директор объявил, что оркестре играет струнами, которые были подарены мною. Правда, в зале было мало народу, но больше чем в первые дни. Я не знаю, существует ли еще оперный театр, но я сентиментально оказался очень близко к нему.

То есть, решили действовать через культуру, найти пути к сердцам?

Да, можно, так сказать. Я видел еще и художников. Никто больше не покупал их картины. Я тогда дал команду своим сотрудникам ходить по галереям и покупать картины, чтобы хоть как-то помочь этим людям. И тогда многие из дипломатического корпуса последовали нашему примеру, стали покупать картины и сейчас произведения таджикских мастеров находятся в многих странах мира. Я сам решил что-то сделать для того, чтобы о Таджикистане больше знали в мире. И так как я был сотрудником ООН, базирующим в Вене я решил организовать большую выставку таджикской культуры в Женеве. Связался с главой Союза художников Таджикистана Сухробом Курбановым и мы смогли организовать большую выставку. Трудно было привезти картины из Душанбе в Женеву, денег не было, и я решил, лично платить за это с собственного кармана, зато успех был огромный. Выставку посетили тысячи людей, показывали по швейцарскому телевидению. Многие тогда и не знали, что есть такая в мире страна – Таджикистан и те, которые посещали выставку не могли даже выговаривать название страны. Мне пришлось поставить одного студента в зале, чтобы помогал им правильно произнести это название и описывать Таджикистан, рассказать про страну. Могу сказать, что это была самая большая выставку когда-либо организованная таджикскими художниками за рубежом.

Этим двигали процесс к урегулированию? Хотя, я понимаю, работой с оппозицией занимались и другие представители ООН, России, Ирана и других стран. Но Вы находились под боком у правительства.

Согласен. Все это было только одной из сторон нашей работы в Таджикистане. Главным, конечно, оставался мирный процесс в стране и считаю, что миссия наша была успешной в плане выполнения мандата, о котором, я говорил. Были переговоры уже, Вы брали интервью у тех, кто занимался этим, и историки могут еще подробнее описывать то, что произошло. Но, во всяком случае, было принято решение создать совместную комиссию, и она должна была заседать в Душанбе. Сложный был вопрос. Надо было прежде всего обеспечить безопасность членов комиссии от оппозиции. И во-вторых они могли бы свободно обсуждать все вопросы, включенные в повестку дня. Никогда не забуду, когда члены совместной комиссии от оппозиции прилетели в Душанбе. Значит, самолет приземлился, пассажиры вышли. Последними из самолета вышли члены делегации от оппозиции. В определенный момент я заметил, что там появились люди с такими черными кожаными куртками и внезапно взяли одного из членов оппозиции, хотели увести с собой. Я не мог допустить это. Стал им объяснять, но было бесполезно. Они сказали, что у них указания, не могут не выполнить. Тогда я отказался выехать из аэропорта. Произошла определённая шумиха и в конечном счете, делегат был отпущен и присоединился к нам. К сожалению, после нескольких месяцев моего отъезда из Таджикистана, я узнал, что его убили. Но первое заседание, первая встреча этой совместной комиссии была само по себе большим событием. Мы разместили их в гостинице, обеспечили транспортом, передвигались совместно. Вначале они с трудом общались друг с другом, хотя и знали друг друга до войны, но сейчас они находились совершенно в другом положении, и я думаю, что моя личная роль в создании атмосферы переговоров была, все-таки положительной. Конечно, нехорошо говорить про себя, но на самом деле, это так. Конечно, долгое время держать людей в гостинице, без выхода на улицу было трудно. И со временем, я говорю о делегации от оппозиции, мы нашли способы, чтобы они вышли оттуда и смогли посетить родственников, друзей и т.д. Это тоже способствовало движению вперед. Люди начали чувствовать, что уже не так враждебно относятся друг к другу как раньше и убеждались, что можно примириться. Не могу не отметить поддержку, которую мы получали от властей. Начиная с господина Рахмонова, все, господа Достиев, Убайдуллаев, одним словом, все лица, имеющие влияние в структуре государства, поддерживали нас. Мы начали ездить и по стране, были в Кулябе, были в Ленинабаде (Худжанде – С.А.), продолжали летать в Хорог. Моей ответственностью была координация работы всех организаций, работавших в Таджикистане. Это прежде всего Верховный комиссариат по делам беженцев и все другие организации, которые занимались гуманитарными вопросами. Вот они, я бы сказал, работали очень мужественно, особенно в Пяндже, Кулябе, и конечно, Фонд Агахана активно работал в Хороге и во всем Горном Бадахшане. Это тоже был очень важным моментом, который показал, что международные организации не относятся равнодушно к судьбе людей. Правда, есть одна область – права человека, достоинство людей. Ситуация с этим, ко сожалению, не было хорошим. Хотя объяснить ситуацию было можно разными причинами, но согласиться с этим было невозможно. Поэтому мы старались все время объяснить в парламенте, в разных структурах какими должны быть стандарты поведения в этих вопросах.

Мне вспоминается, что уже в марте, через неполных три месяца после начала своей миссии Вы организовали в Душанбе семинар по правам человека, чтобы ознакомить руководителей и представителей различных структур с Всеобщей декларацией прав человека.

Да, это точно. Я особо относился к этому вопросу, потому что сам был жертвой нарушения прав человека в своей стране, хотя и был сотрудником ООН, для меня это была очень важной задачей и не могу не воспользоваться случаем и не сказать, что мне приятно улучшение ситуации в Таджикистане. В свое время я был директором Института ООН по вопросам разоружения. В 1985 году правительство Румынии пригласило меня в страну, но там по приезду органы безопасности арестовали меня и держали под арестом в течении двух с лишним лет. Но им пришлось в конце концов освободить меня в результате международного давления. Был протест генсека ООН, были демонстрации в Нью Йорке, Женеве. Иностранные послы в Бухаресте требовали моего освобождения и только в марте 1988 года меня отпустили. Я вернулся в Женеву и там стал советником заместителя генсека ООН по правам человека. Далее я работал в Сомали, Таджикистане и Грузии. Вопросы прав человека, достоинство человека, демократизация страны, я бы назвал личными заботами, не только профессиональными. Находясь на службе в ОБСЕ в качестве посла Румынии, я следил за событиями в Таджикистане, откуда уехал в 1995 году, радуюсь миру, но иногда огорчаюсь неудачами и ошибками. У меня осталось в душе доброта таджиков и когда увижусь с таджиками, где бы это не было, сразу считаю их своими людьми.

Думаю, у таджиков тоже сохранились такие же чувства к Вам. Но вернемся к тому, как начался мирный процесс в Таджикистане. В ходе первого раунда межтаджикских переговоров в Москве Вы дали званный ужин для обеих делегаций, и я слышал, что гостей сажали не с двух сторон стола, в вперемежку, и все время упоминали, что за ужином нельзя молчать. Так ли это было?

Да, это был особый момент! Я помню, что обеспечить безопасность делегации от оппозиции была очень сложная задача. Этим занимались российские власти. Но они могли бы этим заниматься по-разному. Поэтому, когда Тураджонзода прилетел в Москву, я решил лично поехать в аэропорт, встретить его там и сопровождать в поездке до места пребывания, чтобы убедиться, что ничего с ним не случиться. Потом надо было создать атмосферу для того, чтобы обе делегации общались между собой. Поэтому я их посадил не по разной стороне стола, а смешанно, в вперемежку, и попросил не молчать, как того требует традиция таджикского дастархана, когда люди сидят вокруг него, они должны вести разговор друг с другом, предложить покушать, попробовать яства. Действительно, это сыграло роль. Они начали активно общаться и все это создало определенную атмосферу, разрядку, я бы сказал. Это был испытанный прием, мы опробовали это ранее в Душанбе, когда организовали ужин для членов совместной комиссии по прекращению огня. Тогда я полностью убедился, что таджики смогут договориться между собой. Им надо просто оказать немножко помощи. И вот в этом заключалась наша миссия, вот это мы и старались делать. С уважением к каждому из них. Для меня ни один из них не был более виновным чем другой. Все были люди, которые воевали, участвовали в этой войне, и мы должны были начать мирный процесс не для того, чтобы ущемить достоинство или интересы той или иной стороны, но, чтобы общие ценности были выдвинуты вперед. В конечном счете это потребовало время и вот мы уже отмечаем десятилетие мира в Таджикистане. Но не могу не сказать и два слова о других иностранцев, которые там работали. Прежде всего послы России, Соединенных Штатов и Ирана. Очень и очень активные дипломаты. Правда, некоторое время посольство США ушло из страны, они вернулись, и я бы сказал, создалась такая группа людей, которые все время обсуждали эти вопросы. Я, конечно, исходя из своего мандата, должен был быть самым активным и должен сказать, дружно работали ради одной и той же цели. Поэтому результат, который мы видим сейчас, это то, что все делали с самого начала. Потому что с самого начала создалась такая атмосфера, такая решимость, что-то сделать.

По подписанным между правительством и оппозицией документам, мирный процесс не ограничивается прекращением огня, разоружением, дележом портфелей, но и демократическими реформами, укреплении политического плюрализма, улучшением жизни людей. Ведь всегда говорили, что война не дает возможности заняться этими вопросами. То есть ожидания были большие. Достигли стороны и общество в целом своих ожиданий?

Первое и главное ожидание было связано с обеспечением безопасности. Я уже говорил, что видел, как люди в черных кожанках снимали пассажиров с самолета в Душанбинском аэропорту и увозили в неизвестное направление. Такого безобразия сейчас в таком масштабе не существует больше. Правда, Таджикистан еще не страна, которая могла бы дать пример другим, но вместе с тем, отрицать прогресс, который был достигнут, тоже невозможно.  Конечно, есть успехи и есть недостатки. Но многое еще предстоит сделать. Главное не останавливаться на достигнутом.

P.S. Это интервью было записано 15 мая 2007 года. В начале июня 2017 года я позвонил господину Бота и предложил обновить наше интервью с его оценкой нынешней ситуации в Таджикистане. К сожалению, он отказался, ссылаясь на то, что уже много лет не следит за событиями в Таджикистане. Но мне кажется, ему, опытному дипломату было бы очень сложно прокомментировать нынешнюю ситуацию в Таджикистане, особенно после 2015 года, когда ПИВТ (Партия Исламского возрождения Таджикистана) оказалась под запретом, после заявления властей о причастности партии к сентябрским событиям 2014 года, названными мятежом экс-заместителя министра обороны Таджикистана, генерала Абдухалима Назарзода, бывшего командира батальона оппозиции, получившего должность в правительстве на основании договора о мире и согласии 1997 года.

Advertisements

15.06.2017 - Posted by | Таърих, Тоҷикистон, Ҷомеа | ,

No comments yet.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: