Салими Аюбзод

Нигариш ва кандуков

Жизнь в Сагзистане*

Рассказ о том, как жили и чем дышали советские офицеры в Афганистане за год до вывода войск СССР из этой страны. Впервые на русском. Спасибо Муборак Шариф за прекрасный перевод.

                                                        

Когда я вернулся от других переводчиков, и постучал в калитку, дежурный солдат Медведев зычно, как положено по уставу, крикнул из-за каменного забора:

— Кто? Стой, стрелять буду!

— Открой, это я. – сказал я спокойно.

Не думаю, что он не узнал моего голоса, и задал дурацкий вопрос:

— Кто “я”?

Вслед за этим я услышал радостное гавканье Бенома**, который, ясное дело, сразу узнал мой голос, и прибежал к калитке и, наверное, сейчас проворно машет хвостом.

Даже после моего повторного, более сильного и нервного стука в холодную древесину калитки, рядовой Медведев, кажись, и не думал об отступлении.

— Честно, стрелять буду! – крикнул он еще громче.

Но на этот раз в его голосе прозвучали игривые нотки. Я услышал, как он действительно задернул затвор Калашникова. Но не успел я что-либо вымолвить, как он открыл калитку и, кривя губами, сказал, что уже час как командир ищет меня.

— Очень нервничает, — полетели его слова вслед за мной, когда я поднимался по крыльцу и уже был у дверей виллы. А я с ходу послал его куда подальше.

Обе наши собаки прибежали ко мне навстречу. Беном вспрыгнул ко мне на грудь, пытаясь облизать руки и лицо, а старый Рекс, лениво шагнувший вперед вяло обнюхал мои ноги и пошел обратно к дверям, чтобы там же свалиться на цемент и свернуться клубком. Грустные, и виновато слезоточащие глаза старого Рекса уже давно не блестели ни при каких обстоятельствах. Он не издавал звуков, и двигался не так быстро как прежде. Тощая дворняжка афганской породы казалась рядом с ним бойкой и забавной. Лает, рычит, прыгает.

Сначала я зашел к себе. Снял плащ и скинул на койку. Потом вышел в продолговатый коридор, повернул налево, и постучал в дверь к Николаю Константиновичу. «Да!» — послышался громкий и самодовольный голос, и сразу же открылась дверь. Как будто он все это время стоял за нею и ждал моего стука.

— Где вы болтаетесь, товарищ переводчик? Мне надоело искать вас! Без предупреждения, без разрешения! Где вы были до этого часа ночи!

Голос командира в маленькой комнате звучал как гром, будто он пытался задать вопрос не мне, а целому полку на плацу. «Командирский голос», которым он часто пользовался и даже хвастался, что «тренировал свою глотку многие годы, чтобы этого достичь!».

Но сейчас в голосе не команда, а злость и враждебность. Мышцы худощавого лица командира настолько вспухли, что его глаза казались малюсенькими. Обычно, когда он говорит можно увидеть два его передних зуба, один из которых длиннее другого. А когда молчит – губы выворачиваются дудочкой, что свидетельствует о высоком уровне нервозности Константиновича.

Мне, честно говоря, уже надоели придирки этого стареющего человека, и в последнее время я думаю, что нашел подобающий стиль разговора с ним. Я стал говорить с ним спокойно и без эмоций. Тогда разговор может двигаться в сторону спада напряжения. Если я тоже буду нервничать, и отвечать ему тем же макаром, мы просто изведем друг друга до того, что перестанем общаться несколько последующих дней. Другое, чему я научился у этого старца, так это отвечать на его вопросы кратко и точно, по-армейски. Без увертюр и объяснений, без предысторий и ненужных дополнений. Просто, ясно, и кратко. Баш на баш! Любые другие разговоры вызывали новые вопросы и вопросики, в основном язвительные и ненужные. В таких случаях он не обращал внимания на мои слова, и, не выслушав их до конца, автоматической очередью засыпал меня новыми и враждебными вопросами. Думаю, для него главным в такие минуты было не прерываться, продолжать тараторить с размеренной тратой энергии.

С этими мыслями в голове, не отрывая взгляда с его маленьких, желтоватых и подвижных глаз, я сказал:

— Партийный переводчик попросил помочь им с переводом важных бумаг.

Фраза «партийный переводчик» работает четко и безотказно, враз меняет настроение командира. Уровень злобы тут же опускается на половину. Это – как вылить пол ведра воды на костер. Огонь остается, но уже не такой сильный. Думаю, эта фраза моментально воздвигает перед глазами командира дорожный знак «!» — «Будь осторожен!» Я уверен, потому что уже не раз испытал ее воздействие на Константиновича.

Вот и сейчас, волшебная фраза намного снизила накал агрессии командира. Словоизвержение остановилось. Он крепко сжал зубы так, что наверное, желвакам стало больно. Двинулся к письменному столу. Немножко постоял там. Опять взглянул на меня. Сел. Поднял лист бумаги и этим листом указал мне сесть.

Несмотря на то, что он указал на солдатскую кровать, стоящую прямо напротив стола, я сел на другую, кровать, стоящую рядом, предназначенную для кабульских гостей, приезжающих раз в месяц на проверки и консультации.

Сел и подумал, что ребята должны передать партийному переводчику, что мне пришлось ссылаться на него. Это в случае, если мой старик будет любопытствовать, был ли я в этот вечер у него.

Партийный переводчик, тоже русский, но, как и я – невоенный человек, присланный в Афганистан по принуждению. Он не уважал военных за их неудачи и ошибки в этой стране. Сверх того, партийные и военные всегда соперничали, хотя последнее слово оставалось за первыми. Уже был случай, когда «партийный» поддержал военных переводчиков, открыто заяввив, что «они делают больше, чем кадровые офицеры».

— Вы, товарищ переводчик, должны заниматься переводом наших бумаг, а не враньем партийцев, — с уже не громоподобным, но все же стальным голосом, сказал Николай Константинович, не отрывая взгляда с листка в руке. Я стал гадать, что же там у него на бумаге — важное послание Центра, или просто он не хочет взглянуть на меня. Чтобы еще более снизить уровень напряжения, которое все ещё зашкаливало, я произнес:

— Виноват, товарищ подполковник, меня пригласили неожиданно, и я не успел предупредить Вас.

В воздухе между нами проползла минута полной тишины, тянущая за собой на своих резонирующих волнах неизвестно что, то ли очередную порцию упреков, то ли начало перемирия. Он внимательно всматривался в листок бумаги, а я в простой орнамент солдатского одеяла, распластанного на полу в виде своеобразного коврика.

— Хаким Ибрагимович, — слава Богу, угомонился, голос стал человеческим, — мы с Вами уже однажды поставили точку в таких спорах и обещали друг другу, что больше такого не будет. Вы не маленький ребенок, а я – подполковник. Прямо сейчас меня могут назначить командиром боевой бригады или полка, на худой конец.

«Успокоился, очень даже успокоился», – подумал я, так как обращение по имени и отчеству было признаком мира и уважения. Так было всегда: сначала – «товарищ переводчик», потом, после объяснений, а иногда и мата – примирение. Помню первую встречу, когда Константинович с ухмылкой спросил, – так Вы «духовский язык» знаете? А после моего утверждения ответил: «Я тоже два языка знаю, русский и мат!» А материться он еще как умел! Вот тогда я закрывал с шумом его дверь и уходил к себе с обидой. Я тогда не приходил ужинать или обедать, и он посылал солдата ко мне, но я упрямился. Тогда он приходил сам, а за ним солдат с подносом и пол бутылкой разбавленного спирта, и тогда он обращался вот также уважительно, по имени и отчеству, и мы мирились. Выпивали, вспоминали хорошее, говорили о красивых женщинах, смешных историях. Он очень любил рассказывать про свою внучку Дарью, которую называл Дашка-Балаболка, которая без устали говорит, спрашивает обо всем, всем и всему дает оценку, и очень любит собак. Мне было смешно, когда он с детским лепетом пытался подражать Даше, которую я никогда не видел, и которая живет на берегу Невы. И очень любит собак. Так мы мирились через Дашу-Балаболку. Но на следующее утро никто не смог бы дать твердую гарантию, что между нами, двумя офицерами, живущими в немецкой вилле военного городка с двенадцатью солдатами (вот прям боевая бригада!) под разными предлогами не возникнет новая ссора. А поводов было не сосчитать, да и причин тоже!

— Я вас очень уважаю, как своего сына, как коллегу и партнера, но вот вы меня не уважаете, хотя говорят, что среди вашего народа старших чтят, — говорит он.

Опять те же сказки «Тысяча и одной ночи»! Этот человек прекрасно знает, что мы находимся в Афганистане, в пекле, в стране, которая горит огнем войны. Мы каждый день ходим под дулами врагов и гадаем, вернемся ли домой живыми или нет. Или повторим судьбу Самвела, который не ел, не пил, а копил, а потом живьем сгорел в горах Чамкани на сбитом вертолете. Иголкой собирал, лопастями разбросал.

Иногда мне жаль этого биполярного старика. Особенно, когда он рассказывает о своих внучках, и в его глубоко посаженых серых глазах наворачиваются слезы. Но такие моменты редки и быстротечны.

— Что притихнули Хаким Ибрагимович? Знаю, что хорошо осознаете свою вину. Но завтра все забудете, и все вновь повторится, не так ли, товарищ переводчик? Ну, хорошо, есть дело, садитесь поближе, и давайте вместе подумаем, что делать.

Рабочий тон. Но все еще не смотрит на меня и с нотками обиды:

— Проблема в том, что Центр накануне праздника хочет представить к наградам нескольких офицеров. Гм, в том числе и меня…

Наконец Николай Константинович поднял голову, открылся лицом и постарался скромно улыбнуться:

— Признаюсь, чуточку рановато, еще нет года. Обычно награждают после полного года службы в Афгане. Но, возможно, хотят отметить чрезвычайно успешную работу. Это они решили, не я.

Я тоже улыбнулся. Хорошая новость. Улыбка моя возможно больше походила на смешок, который его удивил. Скорее всего я замешкался, было ли это признаком радости или насмешки, не помню.

— В любом случае, это добавит авторитета нашей группе, повысит нас среди других. Ну, означает, что у нас все – нормалек.

Чуть было не сказал, что, ну, конечно, необходимо награждать нас за распродажу военного керосина афганцам, за умную кражу солдатских жалований и пайков…

Николай Константинович положил бумагу на стол, сложил ладони под своим сухощавым, узким и начисто выбритым подбородком наподобие индийского приветствия или молитвы, и сказал:

— Вижу, что вы безмерно рады, Хаким Ибрагимович, спасибо. Только тут одна проблема. Они требуют, чтобы текст представления мы написали сами. Хотя бы черновик…

«Очерняющий черновик», – подумал я. А он продолжил:

— Позже они отредактируют, и пошлют в Москву.

— Златоглавую! – вставил я, — То есть мы должны написать за что нам положен орден? – прикинулся я болваном.

— Вы знаете, Хаким Ибрагимович, они там не знают, как мы тут живём в этой пустыне, что с нами тут происходит. Вернее, знают по нашим ежедневным сообщениям, но им нужны жгучие подробности, не входящие в официальные отчеты. Правдоподобные детали.

Он постарался удержать на своем лице полуулыбку, но это давалось ему настолько трудно, что слабый лучок улыбки соскользнул по тощему подбородку и тут же весь спалился на бумаге. Он звучно выдохнул и, вставая, уже командирском голосом стрельнул:

— Понимаю, дело ответственное, необходима подготовка. Хорошо! Сейчас свободны! Идите! Подумайте. Завтра сядем и напишем.

— Если, конечно, моджахеды на станут беспокоить эресами. Партийные говорят, что завтра будет жаркий день.

С открытым отвращением он взмахнул рукой:

— Да что знают эти мудаки, ясное дело, у них все время чуть-что – очко сжимается. Они сами распространяют слухи, чтобы не выходить из своих вилл и пьянствовать. Ситуация под нашим контролем, а они – неудачники!

Я встал и вернулся в свою комнату. Все еще смеялся внутренне. За какие это подвиги дадут орден нашему мудаку, который не может различить пальбу стоящих в двухстах метров от нас советских пушек от разрыва снарядов, выпускаемых моджахедами со стороны гор?

Моя небольшая комната – мое сакральное место, где я должен забыть все что, происходит за ее стенами. Забыть Афганистан, войну, кровь, бедность, чужбину, одиночество, гнет, обман, затерянность, унылость, и все остальное.

Опускаюсь на кровать, растягиваюсь, и тут же пушки в двухсот метрах за стеной начинают палить по горам. Это, видимо, партийные советники передали военным, чтобы предупредить возможный обстрел. Обычно пушки стреляли в ответ на обстрел, а тут как бы сами по себе. Но это меня не касается. Абсолютно. Беру с тумбочки книгу польского писателя, открываю то место, где вчера оставил ниточку от чёрно-белого канта своего старого таджикского чапана. Кусок канта или шерозы остался у меня, а сам чапан я подарил солдатам. Когда вижу этот чапан на телах парней, иногда сибирского иногда донского, молюсь, чтобы вернулись они живыми на родину и женились. Чапан мы обычно надеваем в день свадьбы, поверх костюма. Нет, нет, это не то, что я хотел сказать сейчас. Невинных мальчишек долой из моего сакрального места. Выкинуть их из сердца, и превратить сердце в кусок гранита. Начинаю читать свою книжку. Хочу втиснуться в тесные ее строчки-ручейки, и найти там успокоение. Вчера я дошел до того места, где начинался рассказ о любви и ненависти времен Второй Мировой. Та вчерашняя сцена потрясла меня. Немецкий офицер забрал польскую проститутку в трамвай, но не пустил туда ее собачку. И вот собачка бежит рядом с трамваем, а полупьяные офицер и проститутка смеются. Они сначала подкидывают что-то собачке, а потом офицер вынимает свой пистолет и стреляет по собаке, и ранит ее. Теперь нужно прочесть продолжение. Интересно, что будет потом? Возможно, проститутка и собака, два антипода, или какие-то символы, через которые писатель хочет поговорить о вечных ценностях?

Судя по звуку, артиллерия по соседству начала работать более массированно. Снаряды летели друг за другом, и даже вместе, гульбой, звуковой волной сотрясая мои оконные стекла, несмотря на то, что они, в это время ночи были закрыты снаружи войлоком для светомаскировки.

Если прислушаться, то можно различить эхо разрывающихся один за другим наших снарядов далеко в горах. Но я услышал и другой звук – тихое царапание по двери. Да это ж Беном пришел! Рядовой Медведев наконец-то впустил и его тоже. Из всего внешнего мира только звуки и Беном могут входить ко мне без разрешения и ограничений. Со звуками ничего не могу поделать, а собаку впускаю сюда сам. Ах да, еще и командир может зайти ко мне, но только после стука в дверь, да и этот солдат, который убирает здесь каждый день, и топит печь.

Открыв дверь, я увидел Бенома, который радостно смотрел на меня, махал хвостом, но вместе с тем дрожал от холода. Больше всего дрожали его уши и хвост.

— Залетай, друг!

Собака понимала любое мое слово. Она радостно запрыгнула внутрь, пробежала сквозь комнату и встала за печкой. Она глядела на меня и увидев моё одобрение, села там же, а потом и растянулась, положив голову на передние лапы.

Командир наложил запрет на присутствие собак внутри виллы. Вернее, он запретил вход в дом только Беному, и поручил солдатам, не пускать его, но разрешил Рексу спать в здании, если на улице будет слишком холодно. Несмотря на это запрет солдаты, улучив момент пускают Бенома ко мне. Они знают, что собака прямиком прибежит и будет тихонько царапаться в мою дверь.

Командир также поручил солдатам не кормить Бенома, а остатки нашей пищи отдавать Рексу. Дворняжка может съесть то, что останется от Рекса. Услышав про это от Медведева, я спросил Николая Константиновича, так ли это? Замявшись, он сказал: «Дело в том, Хаким Ибрагимович, что Рекс официально является членом нашей команды. Мы обязаны кормить его. А эта уличная собачка не наша. Если мы не будем ее кормить, никто не будет нас за это корить. Командир имел ввиду то, что Рекса мы привезли с собой из Кабула в качестве охраны виллы. А Беном, появившийся на свет во дворе военного городка от бездомной черной суки, случайно попал к нам. Многие считали щенка ущербным, так как его мама беременная им и еще несколькими щенками во время ракетной атаки моджахедов запуталась в нашей МЗП, то есть малозаметной проволочной сети, или проще говоря – путанке, расставленной по периметру забора военного городка. Неизвестно как собака попала в эти заграждения, но чем больше она барахталась, тем сильнее опутывала свои лапы и тело железной проволокой. Никто и не думал спасать ее, потому что вокруг разрывались снаряды, и большинство жителей городка находились в убежищах. Говорят, она издавала звуки похожие на человеческие, будто молила людей спасти ее. Не спасли. Она так и осталась там, и там же ощенилась. Их было четыре. Некоторые говорят – больше. Во всяком случае жители городка забрали из густой путанки четырёх щенят. Два щенка, которых назвали Чернухой и Бимом сдохли, не дожив и месяца. Третьего один солдат продал афганцам за кусочек чарса – местного наркотика. А Бенома в нашу виллу принес прежний переводчик группы, который уже отслужил, и вернулся в Союз. Он, наоборот, говорил, что братья и сестры Бенома были ущербными, а этот щенок казался очень даже здоровым. Он отличался от них прежде всего раскраской и исключительной дружелюбностью.

— Голоден? – спрашиваю Бенома.

Собачка поднимает голову и криво повернув ее смотрит на меня, потом снова кладет голову на лапы. Закрывает и открывает свои грустные глаза.

— Печален?

— …

Кстати, Беномом или Безымянным зову его только я. Николаю Константиновичу больше по душе кликнуть его «Духом», от слова «душман», то есть «враг», а один из военных советников нашего городка зовет его «Гулбеддином», как бы подчёркивая ненависть к одному из лидеров моджахедов. Солдаты нашей виллы зовут его «Афганом».

Я, когда услышал, как много у него имен, стал называть его Беномо, и вот что интересно, он стал откликаться только на это имя, игнорируя все остальные. Через некоторое время и другие жители городка, подражая мне тоже стали называть собаку Беномом.

Собачка как бы сама выбрала себе имя. и отчетливо показывала всем какая из кличек нравится ей.

 

Соседняя гаубица оглушительно выплюнула еще один снаряд, полетевший в далекие горы. За ней последовали другие. Сон был убит наповал.

В мою дверь постучали.

— Кто?

— Я. Это я. – взволнованный голос Николая Константиновича.

Открываю дверь и вижу его широко раскрытые глаза, открытый рот и короткий передний зуб.

— Хаким Ибрагимович, обстрел начался! Все мы должны идти в укрытие.

Улыбаюсь и говорю:

— Нет, Николай Константинович, это стреляют наши же пушки. Шутят, наверное, сами не спят, и нас хотят сна лишить.

— Неужели? – Лицо его просветляется радостным удивлением. А я успокаиваюсь тем, что моё предположение оказалось неверным. Я подумал, что он опять пришел с претензиями на то, что собака ночует у меня. Его улыбка постепенно превращается в болезненно-хмурую злость, потому что взгляд его падает на Бенома, лежащего за печкой.

Николай Константинович уж очень сильно невзлюбил Бенома. Ему не нравится, когда я выказываю доброе отношение этой собачке. Что интересно, Беерма хорошо чувствовал отношение окружающих к себе. Он старался избегать встречи с командиром, но проявлял радость при встрече со мной и солдатами, даже с этим неисправимым грубияном солдатом Медведевым. Одной из странностей собаки было то, что она никогда не пугалась обстрелов. Когда начинался обстрел городка, Беном лежал посредине двора в позе сфинкса, поднимая голову как львенок. В первое время с началом обстрела все, как офицеры, так и солдаты спотыкаясь бежали в подземное укрытые за виллой, и брали с собой Бенома и Рекса. Позже Николай Константинович приказал: пускать в убежище только Рекса. Когда он это сказал, и наши взгляды встретились, он сморщился и добавил, что афганская собака воняет, ну, и без него тесно в землянке. Это было ложью: Беном не вонял.

Я не знал, что до этого командир оказывается раза три сажал Бенома в машину и отвозил за черту нашего городка, далеко настолько, насколько того позволяла безопасность. Однажды, во время обеда Николай Константинович хитро подмигивая нашему водителю Толику, выронил: «Все отлично! Наконец-то избавились.» Значение этих слов я узнал, когда собрал косточки со стола и вышел во двор, чтобы угостить Бенома.

— Беном, Беном, где ты? Иди быстрее, у меня что-то есть для тебя…

В ответ на мои призывы внутри виллы раздался гром смеха.

Оставив кости на крыльце, я вернулся в виллу, а около моей двери Толик еле слышно мне сказал, что «он увез Бенома к Кабульской трассе и оставил там, чтобы больше здесь не появлялся».

Я все не мог понять почему Николай Константинович, который с такой, почти что отцовской любовью ласкает Рекса, ненавидит Бенома как своего кровного врага? Может он стал ненавидеть его из-за той их первой и неудачной встречи? Тогда, я помню, Николай Константинович выставил в старой глиняной миске еду для Бенома, а когда собачка приблизилась к миске, он плюнул в еду. Это было непостижимо, но Беном остановился у миски, поднял глаза и посмотрев на командира вовсе не притронулся к еде. С той поры, как я заметил, Беном стал не отвечать на оклики Николая Константиновича, наоборот на его призывы удалялся, и оттуда смотрел на него в ожидании чего-то.

Я так и не понял, почему у них с того самого начала не сложились отношения. Не хотел углубляться в это, но чувствовал, что нездоровое отношение командира к маленькому и беспомощному животному начинало меня тревожить. А ну, Бог с ним, мне приятнее было думать о том, почему мне с самого начала понравился Беном. Что именно толкает меня на защиту этой собачки? Мне кажется, что мордочка его чем-то напоминает лицо моего младшего брата, находящегося далеко, на Родине. Возможно, желтая окраска, которая начинается у него над глазами и продолжается на спине, похожа на человеческие брови, и смахивает на брови моего брата. А может это ловкость и бойкость Бенома вызывает у меня в памяти юркость моего шустрого братишки? Мой младший брат совершенно отличается от всех других детей моего отца, он ни на кого не похож, и может поэтому стал любимцем семьи. Такой живой, шустрый, веселый!

Но, может быть, отгадка проста. Я чужой в этой стране и даже в этом замкнутом обществе нуждаюсь в ком-то, кто был бы мне близок, приносил бы мне успокоение?

Хотя Николай Константинович тоже здесь чужак. Все его воинственная трескотня, командирский голос и уверенность в том, что он контролирует ситуацию – это было зеркалом его абсолютного бессилия. Его болезнь, возможно, нечто большее чем жизнь на чужбине.

Вечером следующего дня, почти более суток спустя, мы все услышали лай Бенома за стенами виллы. Солдат не хотел открывать калитку: боялся гнева командира. Когда я вышел и строго потребовал открыть калитку, мне пришлось ему напомнить, что я тоже офицер, хотя и переводчик. Молодой солдат был похож на котенка, с огромным недовольством ему пришлось-таки снять засов, и открыть калитку. Беном вспрыгнул с улицы прямо на мою грудь. Он был так рад! Так и махал хвостом и пытался облизать мое лицо шершавым языком своим и мокрой мордочкой.

— Нашелся, вернулся, бедненький друг мой… — говорил я ему, а когда занес его в виллу, увидел, как из окна солдатской спальни на нас уставился Николай Константинович весь красный от гнева.

В коридоре он вышел мне навстречу и начал кричать:

— Но зачем же его внутрь, товарищ переводчик, зачем? Я отвез этого вшивого негодяя за город, где моджахеды сидят в засаде, чтобы они его застрелили, а он вот, живой вернулся!

– Моджахеды собак не убивают, — резко ответил я, но командир, видимо, хотел по-ребячески спорить со мной:

— Его, как раз, и не убивают, потому что он ихний, афганский. Вот если Рекса поймают, не только убьют, но и глаза выколют.

Той ночью командир показался мне с одной стороны самым жестоким, а с другой самым беспомощным человеком в мире. Его визг еще долго звучал в моих ушах:

— Не несите его в людское жилище, товарищ переводчик, не несите!

— Беном будет жить в моей комнате, застрелю любого, кто будет плохо к нему относиться! — выронил я в сердцах.

— Вы мне угрожаете! Вы мне угрожаете? Я сообщу об этом в Центр! Сообщу, что вы, товарищ переводчик, не только не выполнили приказ, а еще и угрожали мне!

— Ваш приказ не относился к нашей работе! Я не угрожаю, а вообще говорю. Это не вам назло, а просто, так я хочу.

С того бурного вечера я взял Бенома под свою защиту. И после этого случая понял, что мне и до этого случая не стоило подчиняться любым приказам подполковника. Понял, что могу выступить против него, и что он сам должен заботиться о правильности своих приказов. Пусть дает нормальные приказы! Если приказы не будут отдаваться с умом и предусмотрительностью, они станут пустышками и превратятся в его ошибку, сколь бы не приносили они сиюминутного успокоения их отдающему. У нас говорят, у языка нет костей, мало ли что язык выплевывает! И даже военные могут не выполнять глупые приказы. Даже в военное время. А еще я понял, что, если у человека хватает храбрости, он сможет снести любые, самые жесткие правила, и повернуть их в свою пользу.

Еще заметил, что в случаях, когда отдается тупой приказ, не помогает даже натренированный командирский голос. Он просто не работает.

Приподнявшись в постели, я еще раз посмотрел, как там Беном в своем любимом уголочке за печкой. Он спал клубочком и коротко, приглушенно скулил.

Я встал и подошел. У Бенома вздрогнула лапа и глаза двигались под закрытыми веками. Интересно, что снится ему сейчас?

Вернулся в постель и взял книгу польского писателя. Читал строки, но не понимал ничего, так и заснул.

На другой день, после общего с солдатами завтрака, подполковник Костин и я сели у него в комнате за железным столом. Николай Константинович вынул из своего стального сейфа над изголовьем кровати бутылку молдавского коньяка «Белый Аист» и пачку московского шоколада, поставив их на свободный от бумаг край стола.

— Когда сделаем дело, погуляем смело.

Меня не очень-то тянет на эти «гулянки», но обычно, невозможно их избежать, когда командир всеми путями подбивает на выпивку. И все я же сказал:

— Так ведь сегодня моджахеды пойдут в атаку.

— Пфу, видал я этих моджахедов! –сказал он с презрением, — в трех километрах от нас наша боевая ДШБ. Она разгромит их в два счета, даже если афганская дивизия и не будет воевать. За нами стоит бригада! А партийные врут как всегда, мутят воду.

Я удивился, где это видел моджахедов вот этот не шибко отважный старик, ни разу не участвовавший в боевых действиях в Афганистане? Меньше года как он здесь, на военные операции ни разу не ходил, и даже не захотел, не знаю почему, ехать в расположение бригады допросить афганских пленных. «Видал я этих моджахедов» не выходя из дома. Его воинственности хватало только на солдат, меня и Бенома. От каждого сообщения о смерти того или иного офицера в горах он впадал в депрессию, пил спирт, дурно обходился с солдатами, и мне кажется, единственное, что его успокаивало, так это то, что ему можно было не ходить на операции.

Теперь он должен получить орден за «достигнутые успехи». А я – написать оду о его смелости и героизме, которых и в помине не было. Составлять представление, по словам Николая Константиновича, вовсе и не трудное дело. Особенно, будто бы для меня, у кого «писательский талант и большая фантазия».

— Надо создать одну или две боевых сцен, где бы я выступил центральным персонажем, где была бы описана моя отвага, — сказал командир.

— Какая отвага, когда мы с вами никогда не стреляли ни со своего автомата, ни с пистолета, не были ни на одной операции, никогда лицом к лицу не встречались с моджахедами? — сказал я.

Не понравилось это ему. Нервно почесал свой тощий подбородок, потом сразу же затылок, и с серьезным видом стал разбирать бумаги. Сосредоточив внимание на одной из них, он как бы между прочим, сказал:

— Это почему же? Мы много раз открывали огонь на стрельбище. Боевыми. В конце концов, мне сказали, все это и вовсе не важно, чего было или не было. Надо организовать, товарищ переводчик!

— Надеюсь, на бумаге? Но ведь это будет ложью?

— Правдивой ложью. Событие должно быть потенциально возможным. Например, представим, что банда духов напала на нашу виллу. Я своими своевременными командами расставил хорошую оборону, уничтожил секретные документы, взорвал рацию, после того, как попросил комбрига Мацевского о подкреплении, а потом вышел стрелять по духам. В скоротечной борьбе мы заставили врага отступить, уничтожили десятки моджахедов, показали силу и мощь русского, э… советского оружия.

— Кто «мы»?

— Мы и бригада.

— В таком случае на основании этого представления будет награжден командир бригады Мацевский, а не вы. А потом ведь не было такого случая. Но если даже напишем эту брехню, судя по ней, вы сделали то, что положено делать командиру группы в таких ситуациях. То есть, обычное дело. За это орденов не дают.

— Эх, Хаким Ибрагимович, башка у тебя дубовая! Я ведь только пример привел, а нам предстоит вместе придумать что-нибудь большое, — развел обе руки в стороны Николай Константинович, которые мне показались ветвями дуба, выросшими с двух сторон корявого ствола.

— Вы знаете, Хаким Ибрагимович, что говорят в Кабуле? Например, наш финансист, который только и делает, что деньги раздает, требует, чтобы за каждую его поездку в аэродром ему давали орден Ленина.

Я рассмеялся.

— Нет, не смейтесь, ему таки дали орден Ленина. Сначала дали орден Красного Знамени, а потом и Ленина. Хотя он и не выезжал дальше Кабула. Он не ездит даже в некоторые районы около самого штаба, боится нарваться на мины или засады. А мы тут, в этой забытой всеми глуши дышим пылью и пьем свою кровь, и что же, должны сидеть и молчать? Каждый день у нас тут обстрелы, боишься даже в уборную сходить. Ну, конечно, недоброжелатели финансиста, вернее, правдолюбцы, говорят, что он купил себе эти ордена, но ведь это и неважно, главное, мужик нашел что нацепить себе на грудь. Завтра, если схватят за рукав его пиджака, чтобы потрясти, звон орденов и медалей оглушит любого прокурора!

Во мне разгорается игривость. Принимаю серьезный вид и говорю:

— Хорошо, Николай Константинович, считайте, что уговорили. Давайте писать. В синем небе звезды блещут. В синем море волны хлещут…

— Эээ, — с открытым до ушей ртом, тем самым коротким зубом и играющими глазами смотрит он на меня и опускает ручку, — я уж было начал писать, Хаким Ибрагимович, да ведь даже написал, смотрите, «в синем» написал, — наклонил по-ребячески он голову направо, — бросьте шутки, речь – о судьбе человека! Может для вас орден ничего не значит, для нас, военных, даже «Знак Почета» и то – правительственная награда!

Неожиданно я подумал о том, что почти все офицеры нашей доблестной Советской армии такие же как наш командир. Даже тот самый Центр состоит из пяти, десяти или двадцати краснощеких и недалеких Николаев Константиновичей в почетных полковничьих или генеральских формах, которые сидят с важным видом и пишут руководству страны, что в Афганистане построен коммунизм, что Советский Союз одержал победу тут, но остались какие-то мелкие группы недовольных, которых ликвидируют за день или два, и все будет прекрасно. А на самом деле наш город полностью окружен моджахедами, а пищу и письма родных нам доставляют только по воздуху, как и боеприпасы, которые расходуются тут безоглядно. Каждый другой день, за исключением праздников Курбан и Рамазан город безбожно обстреливается реактивными снарядами. Партийные и военные советники, офицеры и переводчики, да и бедные солдаты при первом же разрыве бегут как угорелые в укрытия и до конца «концерта» дышат воздухом, который сами же и портят безостановочно в такие моменты, а после выхода в свет долго протирают глаза, чешут руки, ноги и спины, которыми полакомились насекомые. Каждый день три или четыре солдата Революционной Армии Афганистана вместе с оружием переходят к повстанцам. Насколько сжимается кольцо обороны, настолько и расширяется вражда между нашими офицерами и советниками. Вдруг меня как будто током пробило! Я подумал вот о чем. Ведь здесь же прямая связь:  с увеличением обстрелов и нападений увеличивалась и ненависть нашего командира к Беному.

— Вот-вот, вы вздрогнули, точно хороший сюжет вас посетил! – сказал Николай Константинович, и я отметил для себя, что это был не командирский голос, а мягкий, учтивый и даже с нотками любезности.

Я вдруг почувствовал, как веки мои стали тяжелыми, как будто был силком разбужен, повернул голову и осмотрел комнату, чтобы понять почему я тут, и что должен делать?

Ложь, которую мы сплели вместе и набросили на бумагу, можно сказать, была рогатой! Будто во время нападения моджахедов один из наших солдат с папкой секретной информации в руках попал к ним в плен. Конечно, на очень короткое время, потому что подполковник Костин, обойдя забор, напал на захватчиков сзади, освободил пленника, забрал у него секретные документы и немедленно их сжег. Костин и солдат были окружены моджахедами, но геройски отстреливались до последнего патрона, пока не подоспело подкрепление от десантной бригады. Подвиг Костина заключался в том, что он, используя портативную рацию из вражеского тыла управлял действиями одиннадцати солдат и офицера особого резерва, т.е. переводчика Исрафилова Хакима Ибрагимовича, с чем и добился перевеса в неравном бою. В результате этой операции враг был полностью уничтожен; три нападающих были пленены непосредственно подполковником Костиным, но были ликвидированы при попытке к бегству.

Командир был безмерно доволен текстом, излучал радость и говорил, что по такому представлению могут дать орден Ленина либо, на худой конец, орден Красного Знамени. Я спросил, будут ли проверять эту историю, прежде чем давать орден? Рассмеялся и уверенно сказал:

— Кто? Все знают, что сцена взята из потолка, — он губами как-бы намочил указательный палец и провел по воздуху, как бы по потолку, — с другой стороны, когда бумага достигнет адресата, тот также знает, что, возможно, произошло что-то другое, о котором нельзя писать открытым текстом. Поймут, что этого требует военная тай…

Не успел Николай Константинович закончить свое предложение, как послышался свист прилетающего снаряда, и оглушительный взрыв где-то во дворе городка. Я машинально опустил голову. Дуя на бумагу, как будто там было написано чернилами, и надо было чтобы написанное просохло, он улыбнулся:

— Чего Вы боитесь, это же наши пушки бьют!

Сказал:

— Вот уж дудки! Это эрэс, сейчас второй на подлете.

Его брови поднялись аж до линии волос:

— Правда? Тогда в укрытие!

Когда выбегал из виллы, в глаза мне попал Беном, который сидел во дворе с высоко поднятой головой.

— Да, для него праздник. – зычно бросил по ходу командир, бежавший в укрытие с бумагой в зубах, наспех одевая на себя гимнастерку…

Тремя днями позже трагичная весть привела многих в шоковое состояние. Маленькая группа моджахедов ночью ворвалась в наш военный городок, зарезала двух военный советников, и их кровью написала на стене, что так будет с каждым русским в Афганистане.

Николай Константинович ходил по коридорам виллы громко матерясь на кого-то и пинал солдат, которые оказывались на его пути. Увидев меня он глазами, наполненными кровью, сказал:

— Ты слышал, товарищ переводчик, слышал, как с ними обошлись духи? А еще говоришь, жить тут не героизм, без оружия ходишь на базар духов. Кто даст гарантию, что завтра не отрежут мне голову, и не выколют мне глаза?

Мне показалось, что его глаза горели красным огнем.

От него шло угаром.

Мы вместе вышли на крыльцо. Старая овчарка подошла к нему, понюхала ноги и залаяла. Командир хотел было опуститься и потрогать голову Рекса, но тот отошел. Николай Константинович плюнул в сторону, и сев на скамейку, зажег сигарету.

— Все же хорошо, что у нас собака, Хаким Ибрагимович, — сказал он некоторое время спустя. – Если бы не он, в первую же ночь моего пребывания здесь они могли бы напасть на нашу виллу.

Солдат, стоящий с автоматом в руках у калитки осторожно сказал:

— Товарищ подполковник, от этого старого пса никакой пользы. Он спит больше чем я, не надейтесь на него.

Командир резко встал, выкинул бычок и заорал:

— Никто тебя не спрашивал, щенок!

И в этот момент прибежал Беном. Виляя хвостом он вспрыгнул на спину лежащего Рекса. Старая овчарка, огрызаясь, мордой отгоняла Бенома, но тот сразу же вскакивал с другой стороны и бросался на Рекса.

Командир долго смотрел на афганскую собаку. Потом снова встал, выплюнул, и зашел внутрь.

Мне вспомнилось как однажды рядовой Медведев поставил миску с едой для Бенома. Голодная собачка кинулась к миске и стала быстро есть. В этот момент командир, который проходил мимо, остановился, посмотрел по сторонам, а потом подошел и ногой отодвинул миску. Беном отстранился, но потом опять стал есть. Командир опять отодвинул ногой миску, как бы играя с Беномом. Собака отошла от миски, встала и больше не притронулась к еде. Я и Медведев видели эту сцену из окна кухни. Солдат повернулся ко мне и спросил:

— Товарищ лейтенант, почему командир так ненавидит эту собаку?

У меня не было ответа:

— Право же, не знаю.

После полудня, когда я лежал на койке и читал последние страницы романа польского писателя, Толик, наш водитель, наперекор нашим правилам, без стука, ворвался в мою комнату и, весь встревоженный, бросил:

— Товарищ лейтенант, Николай Константинович забрал Бенома, чтобы застрелить.

— Что? Хочет убить? За что? Где?

Я пулей выскочил из виллы.

Когда добрался до пустыря за южным постом, увидел, что командир прицеливался из автомата в сторону Бенома, привязанного к остову заброшенного БТР. Казалось, что я схожу с ума. Крикнул что было мочи:

— Николай! Коля, Стой! Не делай этого, прошу тебя!

Привязанный Беном прыгал и махал хвостом. Мне показалось, что он улыбается.

Громом залаял автомат Калашникова.

Пули попали в передние лапы и шею Бенома. Его желто-белая шерсть покрылась красным цветом.

— Николай, постой! Остановись! Не стреляй! Стой!

Беном уже не прыгал, хотя и стоял на ногах, но не двигался, и его глаза были полны удивления. Желтизна, начинающаяся над глазами и напоминающая человеческие брови, будто отодвинулась назад, к спине, и подчеркивала его недоумение.

Я хотел встать между Беномом и стреляющим, чтобы закрыть собаку от пуль. Но с каждым шагом мои ноги увязались в землю, и я с трудом их поднимал, а бег мой был похож на сцену с сильно замедленной киноленты.

Вторая очередь пуль свалила Бенома на землю.

Я наконец дотащился до собаки, и понял, что мои дрожащие ноги более не могут нести тяжесть моего тела. Я сел, поднял Бенома с земли. Он истекал кровью. Белки его глаз увеличились, а нижняя челюсть криво опустилась. Это было лицо страдающего человека, который улыбался, и пытался вдохнуть больше воздуха. Он жив, но знает, что смертельно ранен, что его хотели убить. Он знает, что его убивают без вины.

В моих ушах свистел ветер, дышать было тяжело, будто горячий булыжник застрял в горле. Пульса у меня не было, будто замерло сердце. Возможно, сосуды в теле переполнились, и были готовы разорваться.

Когда я встал и посмотрел на командира, то увидел, что он все еще держит оружие в моем направлении, и, наклонив голову направо, прицеливается. Он смотрит на меня через прицел!

Я шагнул в его сторону. По ходу достал пистолет из кобуры, потянул затвор и послал пулю в патронник.

Когда между нами осталось чуть более десяти шагов, я направил дуло пистолета на него. Теперь будь что будет! Или он меня, или я его.

Еще пять шагов. Мое сердце работало четко, и ноги больше уже не дрожали. Сейчас надо нажать на курок. Внутренний голос говорил мне не делать этого, не убивать невинного. Но разве он невиновен?

Резким движением он выбросил автомат на землю, и протянутыми ко мне руками стал умолять:

— Нет, нет! Ты не можешь, ты не должен, ты, не делай, не шути, не стреляй! Прошу тебя! У меня две внучки! Даша-Балаболка. Я сам не знаю, что делаю. Прости меня, умоляю, прости!

«Даша-Балаболка» разом привела меня в себя. Прямо перед глазами предстала маленькая синеглазая девочка, с медвежонком в руках, безостановочно рассказывающая выдуманные ею самою истории.

Я открыл глаза. Высокий, худощавый, высокопоставленный офицер, мечтающий об ордене Ленина стоял передо мною на коленях. И все солдаты, прибежавшие сюда с виллы стояли вокруг и молчали…

 

 

 

——————-

*Сагзистaн – древнее название Сиистана, области в Хорасане, а ныне в Афганистане.

**Беном – с таджикского Безымянный.

 

Перевод Муборака Шариф

Advertisements

07.05.2018 - Posted by | Адабиёт, Асари бадеӣ, Афғонистон, Таҷриба, Ҳикоя

1 Comment »

  1. Здравствуйте!
    Скажите, пожалуйста, как можно приобрести книгу, если она опубликована.

    Comment by Pulod | 04.07.2018 | Reply


Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: